Попутчик

Аватара пользователя
bomzh
рядовой
рядовой
Сообщения: 8
Зарегистрирован: 12 ноя 2016, 08:58
Russia

Попутчик

Непрочитанное сообщение bomzh » 31 июл 2018, 15:29

— Да ты счастья своего не понимаешь! Да это же мечта — вырваться из душного мегаполиса, проехать по экологически чистому чернозёмью, подышать первозданным кислородом, а не пылью вонючей федералки; попить настящего парного молока, в конце концов, а не эмульсию подозрительного состава… Воронеж — это край лесов, полей, садов,… э-э-э…

— Огородов. — подсказал я.

— …Огородов!.. А какие там девушки!.. М-м-м…— Серёга мечтательно закатил глаза, поводил руками, оглаживая бёдра воображаемой воронежской девушки.

— Серый, ну ты же обещал…

— Обещал! И обещание выполняю! — Серёга моментально забыл про девушку и посмотрел на меня жалобно. — Ну некого мне сейчас туда послать. Поедешь ты в свой Питер. Но через Воронеж.Туда — комбикорм, а оттуда — пиво.

Я материл про себя так не вовремя возникшего клиента. Там что, поближе комбикорма не нашли? Всесоюзная житница, млин… Уже пообещал Юрке Восканяну, что я после отпуска встаю на питерский график, и мы едем на Свирь порыбачить; уже договорились с местными логистами, и вдруг такой облом… Успеть, в принципе, можно, если погрузка-разгрузка не затянутся, но это такая лотерея… Нет, Серёгу обижать нельзя, он мужик правильный, помогает в меру возможностей, руководству не стучит — сам проблемы решает, старший логист как-никак.

— Ладно, уболтал, чёрт языкастый. Тебе бы в турагентстве путёвками банчить, папуасов в тундру отправлять…

— Шикардос! — тут же обрадовался Серёга. — А я, в свою очередь, торжественно обещаю максимально ускорить процесс, так что успеете вы на свою рыбалку!

Во, блин… А он-то откуда про рыбалку знает? Хотя… мужицкий коллектив ещё хуже бабского. Досада, видимо, так явно отразилась на моём лице, что Серый, ухмыльнувшись, поднял указательный палец и голосом Броневого поучительно произнёс:

— Что знают двое — знает и свинья!

Папаша Мюллер, млин. Развели тут гестапо, понимаешь… Это тем более забавно, что Серёгина фамилия — Мельник. И все мы у него под колпаком…

*****

Воронежское село под названием Сырой Бор нашлось на удивление быстро. Свежая асфальтовая «шоссейка» привела меня к сыроборскому сельсовету. Ферма оказалась свинячьей, и убойный навозный дух, пронзаемый мириадами мух, вольготно плавал по всей округе. И кто там совращал меня парным молочком да первозданным кислородом? Надо будет претензию выставить. Двое жилистых аборигенов на бортовом тракторишке довольно шустро перевозили мешки на склад. Стимул за ударный труд явно дожидался их дома, и мужички торопились.

— Так тебе, гришь, на Воронеж надо? — Почёсывая лысину, спросил один. — Так это, по шоссейке дальше езжай, проедешь Синцово, Замостье, потом хутор мельничный, а в Куклино как заедешь, сразу налево сворачивай. Там грейдер хороший, что твой асфальт. Аккурат засветло на трассу и выйдешь.

Подошёл второй, угрюмый.

— Не надо ему туда. Вдруг поворот проскочит и в Яшкину пустошь уедет, на Иванов-то день… Лучше вернуться ему, спокойней будет.

Оба посмурнели, потом первый замахал руками:

— Да чего он проскочит-то? Малой, что ли? — Потом, обратившись ко мне, добавил:

— Ты вот чего… Ежли тебе быстрей надо, ехай, как я сказал. Все так ездят. До Куклино — и на грейдер. Там дорога прямая.

Мужички что-то недоговаривали, но я не стал их пытать. Мне надо было быстрей.

Аборигены, усевшись в трактор, затарахтели обратно в посёлок, и через шум мотора я скорей угадал, чем услышал крик угрюмого:

— Прямо не вздумай! Пропадёшь!

*****

За деревней Синцово цивилизация кончилась. Вместе с хорошей дорогой. Зато начался дождь. Откуда-то неожиданно подкралась зловещая туча, наполнив округу влажным шорохом и серыми неясными тенями. Чёрные лужи в оспинах капель прятали под собой дорожные ямы, куда с грохотом влетали колёса…. Незнакомая дорога, узкая и колдобистая, с неясными ориентирами, да ещё в такую погоду — хуже не бывает… И слева, и справа громадились мрачные древние липы, заслоняя собой деревенские постройки. Замостье это или какой-то там хутор? Указателя с названием населённого пункта я не заметил; может, его и вовсе не было. Местным они без надобности, а чужие здесь, вдали от трассы не особо шастают. Где искать тот кишлак, в котором нужно повернуть на грейдер, я понятия не имел. Спросить бы у кого, но в мокрых сумерках не было видно ни единого огонька, не говоря уже о прохожих. Постапокалипсис, мля…

Беззаботное настроение куда-то пропало, будто смытое угрюмым дождём. Деревня вроде уже кончилась, справа за деревьями мутно замаячило небольшое белёсое строение, похожее на часовню. Часовня и есть, вон и кладбище за ней виднеется… Очень, знаете ли, жизнеутверждающая картина в данной ситуации. Я прибавил было газу, но уже в следующую секунду изо всех сил давил педаль тормоза. Передо мной на дороге стояла чёрная человеческая фигура. Я не умер от страха и неожиданности лишь потому, что сразу опознал чёрного человека. Это был священник, в рясе и клобуке, с подстриженной чёрной бородой и с толстенной серебряной цепурой на шее. Он не сделал даже попытки убраться с пути грузовика, лишь выставил вперёд ладони в останавливающем жесте. Бессмертный, мля… В других обстоятельствах всякий лезущий под колёса узнал бы о себе много интересного, но сейчас я был рад любой живой душе. Кроме того, я уже имел опыт общения с представителями духовенства, как попутчики они меня вполне устраивали, поэтому я решил не обострять.

Пассажирская дверь открылась, впуская шум ливня и водяные брызги, следом в проёме показалась немаленькая фигура священника. Не сказать, что он промок насквозь, но с рясы всё же капало. На подоле и рукавах виднелись жёлтые разводы глины. Поди, с отпевания возвращается, на работе задержался.

— О, да у тебя здесь как во дворце, — одобрительно пробасил он. — Я ковёр подниму, чтоб не натоптать.

Он откинул коврик, и не глядя на меня, умостился в кресле. Я не особо искушён в церковной иерархии, поэтому поздоровался по-простому:

— Вечер добрый, святой отец.

Поп повозился в кресле, потом замер и отозвался как-то безрадостно:

— Да какой из меня отец… Уж точно не святой…

Я не придал значения такому ответу; у церковного люда тараканов в голове множество великое; нам, мирянам, не понять.

— Я тут у вас заблудился маленько, — пожаловался я. — Мне бы на Воронеж как-то попасть. Местные толком не объяснили, или я чего не понял; только есть здесь какая-то Яшкина пустошь, куда попадать нежелательно. Может, растолкуете?

— Якова пустошь, — выделив первое слово, ответил он. — Не Яшкина вовсе… Тогда прямо езжай, по пути нам. Ну а коли знать желаешь, расскажу… Дорога хоть и недалёкая, а и небыстрая, ямы да кочки…

Дорога и впрямь стала никудышной. Узкая, заросшая по откосам лопухами да бурьяном, она больше смахивала на пересохший арык.

Батюшка тем временем пригладил ладонью невеликую чёрную бородку и неспешно заговорил:

— В войну это всё началось. Как германцы к Дону подошли, здесь недалече комендант местный поселился. А коменданта того то ли партизаны, то ли диверсанты, прямо в машине и взорвали. Осерчали фрицы, по своему обычаю согнали весь народ в храм, и объявили, что, мол, если виновники не найдутся, то всех в храме и сожгут. А народу-то — всё бабы да детишки, мужиков-то, почитай, и не было. На третий день никто не объявился, а фрицы окна в храме забили, танки подогнали, и через трубы газом всех и задушили. Двести душ без малого, баб да детишек малых… Разменяли, выходит, патриоты одного гада на две сотни безвинных душ…Кому с фашистами этот грех делить? Незнамо…

Да и не о том я. Где малый грех случится — и там сатана посредник, а уж здесь… Все злодейства великие след на земле оставляют; брошено было семя его и в эту землю. Заразило оно всю округу пострашнее, чем Чернобыль нынешний. Как отогнали немцев — вынесли из храма косточки невинно убиенных, в ограде похоронили, памятник установили. Священника на приход поставили, иерея Якова. Добрый был батюшка, окромя дочери родной ещё и троих сирот воспитывал; много их было в ту пору. Затеяли было храм всем приходом восстановить, да не пошло дело: то леса с рабочими упадут, то стена на мужиков обрушится, да всё до смерти… Уже и митрополит приезжал, и крёстным ходом ходили — нет здесь другой силы, кроме сатанинской. Каждый год беда — то градом урожай побьёт, то скотина передохнет. А в сорок девятом пришла чума…

Тут мой собеседник вытянулся в кресле, помолчал, закрыв лицо ладонями. Видно, тяжело ему давался этот рассказ. Много людей в войну погибло, да и потом немало сгинуло от ран, болезней, неустроенности. Лёгочная чума, я читал — жуткая болезнь, смертность в то время почти стопроцентная. Глядя в ненастный сумрак, священник глухо продолжил:

— Страшно было. В три дня человек сгорал. Врачей ждали — да не помогли они, не было в ту пору хороших лекарств. Кто ещё жив оставался, те пытались из деревни уйти, да карантинные кордоны округу оцепили, не выпускали никого. Стреляли в просящих помощи… Отец Яков молился денно и нощно, да всё без пользы. Дочь его вместе с матушкой страждущим помогали, как могли, и померли через неделю; да и сам он заразы не избегнул. И так отчаялся он в горе своём, что снял с себя крест и отрёкся от веры своей. Поставил в подвале храма алтарь антихристов, да окропил тот жертвенник невинной кровью пасынков своих…

С той поры проклято это место и людьми забыто. Народ его стороной обходит, потому как сильна здесь власть диавола и могучи приспешники его. Раз в году, в ночь на Купалу, собираются они на свой шабаш в старом храме, творят непотребства и приносят жертву своему хозяину… Силён сатана и страшен в силе своей… И чем ближе к его алтарю, тем он сильнее…

Последние слова были сказаны негромко, но с такой безнадёжной тоской, что стало как-то не по себе. Он замолк, всё так же незряче глядя перед собой, и мне показалось, что мокрые дорожки заблестели на его щеках.

Н-дя… Жутковатая история, особенно в нынешних декорациях… Я не сильно верю в библейские сказки, да ещё в исполнении профессионалов от религии, но была в этом рассказе такая мощь отчаяния, такая глубина горя, что я проникся. Я даже принял бы эту историю за свидетельство очевидца, да уж больно молод рассказчик, лет сорок от силы… И вдруг в голове, как граната, взорвалась догадка — это же он про себя рассказывает! Имени Божьего не поминал, и крестом себя не осенил ни разу. Но никак не похож он на столетнего старца… Значит… это значит… Фигура в чёрном вдруг повернулась ко мне, цепь на шее качнулась, выглянув из складок рясы. Креста на цепи не было…

Изнутри будто ошпарило кипятком, волна мурашек прокатилась по коже, холодные ручейки пота защекотали спину. Внутри что-то противно задрожало, и я будто наяву услышал далёкий крик угрюмого мужичка: «Прямо не вздумай! Пропадёшь!» Дёрнув ручник, я попытался было открыть дверь, но тело вдруг стало тяжёлым, чужим и непослушным.

И тут лицо Якова стало меняться: лоб с клобуком завалился назад, надбровные дуги остро выперли над глазницами. Челюсти вытянулись вперёд, образуя подобие пасти; из ярко очерченного красногубого рта блеснули клыки. Но самое ужасное произошло с глазами: ни бровей, ни ресниц не стало; радужка исчезла, открывая бугристые, жёлтовато-гнойные бельма с кровяными прожилками. Из центра каждого бельма, как головки чирьев, на меня таращились чёрные точки зрачков. Зрелище было настолько тошнотворным, что меня замутило.

— Догадлив ты, да не ко времени, — жутковато ощерив безупречные зубы, проскрипел Яков. — Вижу я, креста ты не носишь, хоть и крещён. Бесов в тебе изрядно, но крепко ты их держишь, к душе не пускаешь. Впусти их, и станешь свободным. Не противься, поклонись Князю Тьмы, и получишь власть, силу, бессмертие… Нужна лишь твоя кровь… Живая… тёплая… сладкая…

Голос его, казалось, проникал сквозь кожу, лишал силы, мутил разум. Я трепыхался, как обмотанная паутиной муха; но, скованный чужой волей, почти перестал сопротивляться. Цепенящий ужас растекся по телу, перехватывая горло и не давая кричать.

Я слышал всё сказанное, но парализованный паникой мозг отказывался что-либо воспринимать. Это просто сон, это происходит не со мной…Сейчас я проснусь… сейчас… У меня никак не получалось ущипнуть себя, и отвратный упырь никуда не исчезал. Я видел тонкую струйку слюны, стекающую с белоснежного клыка оборотня, я задыхался от мерзкого зловония, исходящего из его пасти, и ощущение нереальности происходящего сдувалось, как дырявый мячик . Всё было взаправду… Жуткая морда твари приблизилась, я попытался отодвинуться, но упёрся в закрытую дверь. Рука соскользнула с сиденья, и я вдруг ощутил резкую боль, напоровшись на что-то острое. В голове мгновенно просветлело, наваждение ослабело, и я вспомнил — это отвёртка! Большая крестовая отвёртка, которую я купил пару дней назад, но так и не убрал из дверного кармана. Прикрыв глаза, чтобы не выдать радости, я осторожно обхватил рифлёную рукоятку. Лишь бы хватило сил, только бы послушались онемевшие мышцы… Господи, помоги! Я рванулся влево, освобождая пространство для замаха, и собрав остатки сил, ударил снизу вверх, нацелив жало отвёртки в левое бельмо вурдалака. Что-то оглушительно взорвалось, ослепило голубой вспышкой, и я рухнул в небытие…

*****

…Зверски болело всё. Я попытался шевельнуться — получилось. С трудом поднялся с сиденья — удачно, но чувствовал себя как паралитик, десяток лет просидевший в кресле и обретший вдруг способность к движению.. А ещё противно звенело в мозгах. Скосил глаза на приборную панель — там судорожно пульсировала красная лампочка. А, понятно. Двигатель заглох, и сработал аварийный зуммер. Я выключил зажигание — стало тихо. Так тихо, как бывает, наверное, только в могиле.

Было светло. Справа за гигантскими кустами сирени высилась полуразрушенная церковь. Из переломанного скелета крыши в голубое небо торчали чёрные рёбра стропил. По краю обрушенной, обтёсанной временем тёмной стены фронтона торчали белые булыжники, как орехи из обмусоленного сникерса. Десяток ворон неподвижно сидели на этой стене. Они смотрели на меня, как театралы с балкона в ожидании действа. Ни туч, ни дождя, ни мерзкой сырости. Даже ветерка не было, всё застыло в какой-то абсурдной головоломке: найди десять отличий от реального мира…

Я чувствовал — что-то со мной произошло, а может, приснилось или почудилось; что-то настолько запредельно жуткое, что даже попытка вспомнить шевелила волосы на голове. Действительность расползалась, словно мокрая бумага. Я как будто разделился на две реальности — нынешнюю и ту, что была до моего пробуждения; и никак не мог понять, какая из них настоящая. Смутные, странные и страшные видения плавали в моём сознании, слоились, перемешивались, отражаясь друг в друге но никак не хотели собраться в кучу; рассудок судорожно пытался их сортировать по степени абсурдности, и они поочерёдно разбивались о мой скептицизм, крушились в жерновах логики, застревали в сите здравомыслия. Они превращались в горячку воображения, в фантасмагорический бред, в кошмарный сон. Они упирались в главный постулат реалистов: этого не может быть, потому что этого не может быть никогда. Просто удивительно, с какой изобретательностью человек находит нужные доводы, чтобы убедить самого себя. Но мне всё же нужно было найти точку опоры в настоящей реальности, тысячепроцентный аргумент, надёжный якорь, зацепившись за который, я смог бы восстановить истинную картину событий и вымести из перепуганного сознания потусторонний бред…

Резкий гитарный скрежет ударил по ушам так внезапно, что я подпрыгнул; сердце рухнуло куда-то вниз и запрыгало в опасной близости от мочевого пузыря. Бляяя!!! Телефон!… Не-ет, тема из «Терминатора» хороша лишь для будильника, сегодня же поменяю… За малым вурдалаком чуть не стал, теперь ещё и заикой сделаюсь. Упырь — заика… «Дддда-а-ай мне своей кыы-кыы-кыы-ровушки!» Гы…

— Слушаю очень внимательно! — выдохнул я в трубку.

— Я до тебя второй день дозвониться не могу! Ты там ещё не всех доярок на сеновал перетаскал? — балагурил Серёга.

— Серый, с доярками проблема, потому как здесь свинарник.

— Да-а? — разочаровался начальник и съехал с эротической темы. — Короче, благую весть тебе несу. Возрадуйся, жаждущий свободы — твой пивной клиент сдулся. Проблемы с оплатой, посему разгружайся и дуй в свой Питер.

— Порожняком? — удивился я, потому как пустые пробеги в полторы тыщи нашим руководством, мягко говоря, не приветствуются.

— Дык, суббота на дворе. Где я тебе в выходные клиента найду? — поразился начальник моему трудовому энтузиазму. — Не, ну если ты настаиваешь…

Я не настаивал.

— Да, вот ещё что, — вспомнил Серёга. — Ты вчера с радаров вдруг пропал. Последняя отметка в двадцать ноль пять. Пошуруди там антенну, а я сигнал проверю.

Бывает такое. Контакты на датчике антенны окисляются, и навигация отказывает. Слабое место. Я вскарабкался наверх между фурой и кабиной, глянул на крышу. Там, где должен был торчать грибок спутниковой антенны, красовалась здоровенная закопчённая клякса, словно от взрыва гигантской петарды, разбрызгавшей по крыше расплавленный пластик вперемежку с каплями металла.

— Серый… — просипел я в трубку неожиданно севшим голосом. — А антенны нету…

— Свинарки спёрли? — не поверил он.

— Молнией разбило… — промямлил я, выключил телефон и обессиленно подумал: «Уж лучше бы свинарки спёрли»…

Молния мне не приснилась. Это был факт. Железобетонный, непреложный, тот, который я безуспешно искал полчаса назад. Точка кристаллизации, вокруг которой в идеальном порядке построились разрозненные атомы невнятных воспоминаний, став монолитом реальности. И это была чертовски хреновая реальность. Сознание всё ещё малодушно пряталось за картонной бронёй материализма, уже почти готовое капитулировать, и по-детски канючило: «Ну ещё один фактик, ну ма-аленький такой аргументик…»

И я вспомнил… Открывается пассажирская дверь… Чёрная фигура поднимается из густого дождливого сумрака… «…Я ковёр подниму, чтоб не натоптать…» Стоп! Вот оно… Я на ватных ногах поплёлся к пассажирской двери. Открыл…

Это было непросто. Да что там — было попросту страшно; до липкого пота, до слабости в коленках, до сердечных судорог — одним движением руки перевернуть всё представление об этом мире, о привычных вещах, о добре и зле, о жизни… и о смерти… Но я сделал это. Непослушной рукой я взялся за край ковролина, откинул его…

…Они были. Нечёткие, смазанные, местами ещё влажные отпечатки ног с кусочками жёлтой кладбищенской глины…

*****

…Я гнал машину по старой заброшенной дороге. По сочным лопухам, по пышной крапиве и розовым шапкам клевера. Я не обращал внимания на грохот подвески по колдобинам, на удары веток по фургону — я их попросту не слышал. Мне нужно было срочно, экстренно, жизненно важно быть подальше от этого места. На меня смотрели черепа сгнивших срубов с бездонными глазницами окон; за мной следили чёрные зрачки заброшенных скворечников и мёртвые тополя тянули ко мне корявые ветви рук. Меня накрывал страх, парализующий ужас, примитивное ощущение бабайки под кроватью. Я старался не смотреть на пассажирское сиденье, но взгляд помимо воли косил вправо. Я проклинал фашистов, с которых всё началось, вурдалаков, которым не лежится в могилах, колхозников со свиньями и Серёгу с комбикормом; я орал, срывая голос, потому что стоит мне только замолчать, и там появится зловещая чёрная фигура…

Грейдер появился неожиданно, будто вынырнув из параллельной реальности. Он примыкал слева к продолжению неширокой асфальтовой дороги, по которой я и приехал. Навстречу пылил трактор с тележкой. Я поморгал ему фарами — надо было спросить, далеко ли до воронежской трассы. К моему удивлению, тракторист вдруг съехал с дороги на пашню, и помчался по ней, подпрыгивая и гремя молочными бидонами в прицепе. А, ну да, я ж еду из проклятой Яковой пустоши. Дьявол ездит на «Вольво»…

Федералку я увидел километров через двадцать. Остановился возле большой лужи, набрал воды и тщательно, с порошком отмыл глину с резинового коврика. Ведро и тряпку выкинул. Снял чехол с пассажирского сиденья, подумал, и тоже сунул его в мусорный бак.

В Задонске зашёл в церковь, купил серебряный крестик, поставил свечку, помолился как умел и приобрёл бутыль святой воды — в кабине побрызгать.

Так, на всякий случай.


Автор: ссылка видна только зарегистрированным пользователям



Ответить

Вернуться в «Творчество форумчан»